Может, всё-таки… в Париж?..

Она встретила его впервые на выходе из метро. Поздний вечер конца июня, тепло, светло, уютно. Кто-то окликнул, почти невнятно.

 

Она привыкла к ежедневному вниманию. Наверно, они чувствуют, что она свободна (после того, как заметят, что она красива). Она только что вернулась с юга – умиротворённая, чувственная (первый раз это был просто отдых, без чужих глаз… просто море и солнце). Знала, что сейчас ей, бронзовой, особенно идёт бледно-голубое, вспоминала придуманное там, у моря:

         Если что-то мной усвоено…  к сорока:

             Всё проходит… тленно… временно… на века…

                 Кучевые… исключения… без греха…

                        Рыбки супротив течения… ветерка

                          Трепетанье… ежедневная мысль про Вас…

                               Тяга Бога к созиданью… Мира… нас…

Оглянулась – невысокий блондин. Что-то насторожило. Господи! Да он почти вдребезги пьян! Но это, как ни странно, не пугало, кажется, даже веселило. Что он говорит без остановки? Кажется, стихами… кажется, не всё по-русски. Полиглот, что ли? Пошёл за ней… что-то снова  говорил, говорил. Прислушалась – по-испански! Явно хотел запомниться. Что ж, интуитивно (а у пьяных интуиция особенная, почти животная) почувствовал – эта оценит мозги!

Угадал – она всегда говорила, что для неё главный мужской сексуальный орган – мозг! Но в памяти он почти не остался, слишком пьян, слишком любит монологи, слишком много монологов. Асексуален. Но телефон дала. Удивилась потом, что не потерял. Когда позвонил, она вспомнила: «Этот не для секса… пусть будет… для стихов».

Она жила уже два года ощущением  прошлой оборвавшейся любви, сумасшедшей, почти (как потом поняла) платонической, но одновременно чувственной… ежесекундной… горькой…  болезненной. Она жила ею, понимая (чем дальше, тем больше), что любовь эта – та самая, которая одна и которая навсегда.

Ощущая везде и всегда внимание мужчин, не нужных её сердцу, она сближалась с ними, желая забыть, перебороть то… неизбывное. Сама, быстрая «на язык», она ценила в мужчинах быстрый острый ум. Её сексуальность пробуждалась только после непременной эротической игры слов, на грани дозволенного, игры взахлёб – чувственной, нежной и резкой одновременно.

Природа дала ей, при мозгах довольно стройных, особую инфантильность (внешнюю и внутреннюю). Этот инфантилизм вовсе не означал недоразвитость натуры, он был лишь следствием слишком «розового детства», созданного для неё отцом. Он (оперный певец и актёр) стал отцом, когда ему было больше пятидесяти. Правда, почти двухметровый красавец, барин, сибарит, игрок, выглядел лишь лет на десять старше своей жены-девочки.

Любимая маленькая доченька с утра до ночи слушала арии из опер. Это был или папин завораживающий баритон, или красивые голоса, что начинали звучать, как только блестящая иголочка касалась чёрной пластинки. Она знала про них всё. Она жила там. Вместе с отцом и его матерью (ушедшей в сто два года на её глазах), она жила там, в девятнадцатом веке и в начале двадцатого…

Ей там всё нравилось. До семнадцати лет она не слышала брани. И хотя в обычной жизни (вне бабушкиного  рояля) она была озорной девчонкой, заводилой, отличницей, артисткой, гимнасткой, фехтовальщицей (и парашютисткой даже), она жила там, где никто из её сверстников не был. Там, где жили Толстой со своей женой Софьей Андреевной (бабушка была с ней знакома), Таиров с Коонен (отец когда-то играл в их театре), Мейерхольд, Немирович, Есенин,  Маяковский, Пастернак, Шаляпин, Карузо, Государь…

Они все жили в ней, возникая в памяти живыми героями папиных рассказов и даже анекдотов. Жили как соседи, как члены семьи. Она жила в трёх мирах… в последнем менее, чем в других, так и оставшись «не от мира сего».

У неё не было в жизни партнёров-ровесников (кроме бывшего мужа, с которым рассталась давно и равнодушно из-за той, роковой, любви). Всегда вокруг были «мальчики». Иногда слишком мальчики! Что привлекало их в ней? Предполагаемая опытность? Но они почти сразу же понимали, что это не так, и даже учили её «острой игре». Они учили! А она ощущала их гиперсексуальность, их желание понравиться в постели, до неё и после неё. Эти (её) мальчики, как на подбор, были (от природы что ли?) весьма искусны в речах. Кто и где научил их в 20-25 лет этой донжуанской прыти, неведомо. Они уравновешивали её инфантильность, её темперамент и безудержную энергетику. Она расставалась с ними, но не навсегда. Иногда, позже, их пути пересекались в странной сутолоке уже не мальчишеской, а очень взрослой и успешной жизни. Они почти все оставались друзьями, готовыми прийти на помощь этой взрослой, странной и взбалмошной женщине из их юности.

«Взрослые» мужчины были скучны ей даже в беседе. Она чувствовала, понимала, что их утомляла её эмоциональность. Наверно, ей просто не повезло – не довелось узнать достойного «зрелого»…

Когда он (тот блондин из метро) позвонил, она его вспомнила, решила, что этот, наверняка, не супермен, но будет услаждать стихами и компенсировать нехватку интеллектуальных разговоров, к которым она так привыкла за время той самой любви. Она не ошиблась. И по поводу стихов тоже. Он сказал, что журналист, что женат, что ему двадцать семь. Самый взрослый из знакомых «мальчиков»? Почему же тогда только стихи? Они встречались иногда. Редко. Почти всегда был монолог. Она умела слушать. Она очень хорошо умела слушать! Господи! Как мало на свете людей, которые знают – главное уметь слушать! Это трудная работа – «слушать», вернее – «слышать». Он это ценил. Строптивая, она не стеснялась замечать то, что «не очень» в его стихах и прозе. Он чувствовал, что она хороший камертон. Она понимала – ему трудно находить в этой жизни достойных собеседников.

Он неожиданно уехал, далеко, в Латинскую Америку. Уехал надолго. Она думала навсегда. Вернулся другим, более отстранённым, более интересным, совсем мужчиной. Кажется, даже более сексуальным…

Её всегда возбуждала только «игра ума» (в крайнем случае, слов), её возбуждали его стихи и рассказы. Весьма закомплексованный интроверт в жизни, он был невероятно эротичен, когда писал. Словно только там позволял себе сбросить маску. Только там, в этих придуманных историях, пробуждался, выходил наружу тот внутренний, скрытый, но неудержимый, вызывающий и пульсирующий эротизм, который был его сущностью. Она, наверно, угадала это уже тогда, в июне, когда решила: «Этот будет для стихов…». Жаль, наверно, что они разошлись во времени…

Она вспоминала, как однажды он, прибежав к ней и привычно усевшись в кресло, сказал: «Я еду в командировку в Стокгольм! Давай поедем вместе! У меня есть возможность организовать совместную поездку!» А времена, надо заметить, были ещё те, когда поездка за границу была большим подарком и событием «из ряда вон».  

Почему в Стокгольм, она не спросила, но обрадовалась поездке и возможности «раскрыть,  наконец, карты» по поводу возраста. Разница в возрасте её никогда не заботила, но с ним, почему-то, оставалась недоговорённость, он, как будто, не совсем угадывал её возраст. Иногда это было трогательно, чаще – в тягость. Но Стокгольм с визой решали все проблемы, закрывали недосказанность. Она села в кресло напротив, приготовилась поговорить, в том числе, и об этом. Он налил в бокалы редкое, как он сказал, привезённое откуда-то издалека красное вино…

На экране стоящего рядом телевизора, возле Белого дома, в спортивных трусах и майке, как-то некстати, бегал американский президент Билл Клинтон…

Её визави пил вино с явным удовольствием. Повернув голову налево, взглянул на экран.

– Надо же! Этот старый козёл всё ещё бегает!

Она подняла бокал, попробовала вино, усмехнулась и сказала быстро:

– Знаешь, в Стокгольм что-то не очень  хочется. Может быть, в другой раз… может быть… в Париж?

Вино показалось слишком терпким.

Клинтон был младше неё… на два дня…

  

 

Leave a comment