По Фрейду. Лариса Минькова

Бабах!!! Грохнула полуденная пушка на бастионе Нарышкина, и большая чёрная ворона, мирно попивающая разлитое на террасе кафе пиво, нервно взмахнула крыльями и полетела в сторону зоопарка к своим сородичам за продолжением банкета.

 

Пушечный выстрел всегда заставал Сашу врасплох, хотя она уже десять лет работала в Петропавловской крепости экскурсоводом. Саша непроизвольно вздрогнула, Вава подпрыгнул на стуле и мохито весёлым зелёным фонтанчиком из его рта вернулся назад в бокал, благополучно минуя соломинку. И лишь Лида, не шелохнувшись, продолжала невозмутимо покуривать сигаретку Vogue, выпуская в летний питерский день аккуратные кольца дыма. Пачка этих сигарет, украшенная изображением летящего шёлка нежно-сиреневого цвета, кокетливо выглядывала из изящной сумочки, почти такой же нежно-сиреневой. Золотые буквы «Prada» весело поблёскивали на солнце, привлекая внимание большей части посетительниц кафе. Лида вообще была сегодня вся такая воздушно-сиреневая, в лёгких шёлковых брючках и почти прозрачной блузке,  совпадающей по тону с сумкой и босоножкам на шпильке. Картину вызывающего благополучия дополняли крупные бриллианты в ушах, солнечные очки Gucci и ногти неожиданного, но явно ультрамодного цвета.

Рядом с ней Саша, в голубых джинсах, белой футболке и парусиновых тапочках, выглядела бедной родственницей, приехавшей полюбоваться красотами северной столицы. Вава, как обычно летом, был весь в белом и свободном. Со своими длинными кудрявыми волосами, заколотыми на затылке, он походил на героиню романа  Коллинз «Женщина в белом», хотя и имел явные вторичные половые признаки взрослого мужика в виде нарочитой небритости и низкого голоса.

– Саша, нам надо поговорить, – выдохнула Лида очередную порцию ароматных колечек. – Ты слишком позволяешь «бессознательному» управлять твоим поведением. Твоё Эго нуждается в усилении, я должна с тобой поработать!

– Переведи, – вяло произнёс Вава, вылавливая листочки мяты из пустого бокала.

– У меня через час группа, – попыталась увильнуть Саша.

– Твой  роман с  этим жлобом затянулся и ведёт в «никуда»! – строго заметила Лида.

– Он не жлоб! Он, между прочим, кандидат наук, – не очень уверено возразила Саша.

– Можно подумать, жлоб не может быть кандидатом наук, – вставил Вава своё веское слово. – У меня был один клиент – целый профессор! А жлоб жлобом, ни разу на чай не оставил…

– Вавочка, в твоём салоне красоты такие цены! Зачем вам «на чай»? Вы там можете ежедневно пить шампанское вёдрами! – съехидничала Саша.

– Красота требует жертв… финансовых тоже, – почти обиделся Вава.

– Ещё раз повторяю, он жлоб, хоть и кандидат наук! – вернулась к теме обсуждения Лида. – Только жлоб, имея жену и двоих детей, может столько лет морочить женщине голову. И мы собрались сегодня здесь, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Вопрос назрел!

– Ещё мохито, пожалуйста, – крикнул официанту Вава, понимая, что их дружеские посиделки, вероятнее всего, затянутся.

– Скажите, я не права? – Лида вопросительно посмотрела на друзей в ожидании утвердительного ответа.

– Права! – дуэтом выдохнули Саша и Вава, и головы их поникли, как колокольчики в засохшем букете.

Лида вообще была права всегда, ровно с того самого момента, как её семья переехала в большую коммунальную квартиру на девятой линии Васильевского острова. Папа Лиды был военным инженером-кораблестроителем, его перевели в Ленинград из Николаева, поэтому прекрасную трёхкомнатную квартиру с видом на море и вишней под окнами пришлось обменять на две смежно-раздельные комнаты в коммуналке без всякой надежды на индивидуальную ванную и туалет.

Два грузчика сомнительного вида ещё носили на третий этаж без лифта многочисленные коробки с надписями: «посуда», «книги» и «постельное бельё», а Лида уже проводила смотр личного состава, и внимательно изучив застывших перед ней Сашу и Вову, Лида сразу назначила себя главной. Ей было восемь лет, она уже ходила во второй класс и знала таблицу умножения на шесть.

Вове тоже было восемь, но с таблицей умножения у него как-то не сложилось. Не очень сложилось с чтением и письмом, зато на физкультуре ему не было равных. Он мог подтягиваться и отжиматься  не хуже четвероклассников. Его папа, районный участковый, у которого милицейские погоны виднелись даже на застиранной майке, считал, что сын растёт настоящим мужчиной. Вову, родившегося двадцать второго апреля, назвали в честь великого вождя, и ему по жизни не оставалось ничего другого, как пойти по стопам отца. По крайней мере, сам товарищ капитан был в этом абсолютно уверен.

А  пятилетняя Саша в принципе была Лиде не конкурентом.

Все три семьи в пятикомнатной квартире с высоченными потолками и большой кухней жили тихо и бесконфликтно. Лишь иногда из милицейских комнат доносились споры на житейские темы. Проблема была в том, что Вовина мама работала поваром в районной столовой, и, конечно, как любой повар в условиях развитого социализма не могла не пользоваться возможностью порадовать семью парной печёнкой или свежей говяжьей вырезкой, вызывая чувство лёгкой классовой зависти у остальных жильцов. Товарищ капитан был категорически против подобных привилегий, и неоднократно ссорился со своей супругой на почве явного конфликта интересов в отдельно взятой ячейке общества.

Сашина мама работала в Статистическом управлении г. Ленинграда и Ленинградской области. Она  знала всё: количество надоев молока и процент его жирности… размеры пенсий и зарплат… количество рождённых мальчиков и девочек, разводов и самоубийств. В любой момент она могла заменить диктора телевидения и рассказать без особого напряжения зрителям, в какой самодостаточной стране они живут. Знания, переполнявшие её, постоянно рвались наружу, и она охотно делилась ими со всеми желающими и не очень, и в первую очередь, со своим мужем, Сашиным папой. В какой-то момент, объём информации, обрушивающийся на него ежедневно, убил в нём желание жить с такой подкованной женщиной, и он ушёл на служебную жилплощадь к трамвайной кондукторше, с которой познакомился во время поездок после работы по круговому маршруту, когда не спешил возвращаться домой. Кондукторша знала названия остановок и цены на билеты, и этого абсолютно хватило для счастья беглому супругу. Уходя, он сообщил жене, что у неё слишком много мусора в голове. Расставание, впрочем, не стало для Сашиной мамы поводом для прекращения всяческого общения. Периодически она звонила бывшему мужу, уверенная в том, что человек не может быть счастлив, не будучи осведомлённым обо всех последних статистических данных города и области.

Летом восемьдесят девятого года в квартире произошло знаменательное событие – было решено сделать ремонт. Пока девятиклассники были удачно пристроены к бабушкам: Лида – в Николаев, Вова – в деревню Ерошки Вологодской области, а Саша сослана в пионерский лагерь, родители, объединив усилия, полностью обновили жилплощадь. Расчищая почти вековые завалы в кладовке за кухней, среди прочего хлама обнаружили связку пожелтевших журналов «Психотерапия» за 1914 год, случайно переживших две революции и блокаду в отличие от паркета и бронзовых ручек на дверях.

Об эту внушительную связку журналов и споткнулся приехавший после каникул Вова. Два месяца в деревне рядом с аборигенами не прошли даром, и возмужавший во всех смыслах Вова прокомментировал свою встречу с наукой познания человеческого сознания забористыми эпитетами, продемонстрировав всё богатство великого и могучего языка, в целом, и своего резко обогатившегося словарного запаса, в частности. Услышав громкий поток ненормативной лексики, из своей комнаты выскочила Лида, приехавшая днём раньше. Злой Вова хотел немедленно бросить в «топку инквизиции», а именно – в мусорный бак у парадного, этот пережиток царизма.

Но любознательная Лида утащила журналы к себе. И пропала. Продираясь сквозь «яти» и твёрдые знаки, витиеватый стиль и мутные фотографии, она открыла для себя Зигмунда Фрейда! Естественно, шестнадцатилетняя девушка не могла постигнуть всех тонкостей его учения, но некоторые постулаты основоположника психоанализа прочно засели в её  голове. Особенно самые главные из них – всё кроется в детстве, сексе, снах и оговорках! Лида горела желанием продолжить своё самообразование, но оказалось, что учение Фрейда категорически несовместимо с марксистско-ленинской философией и идеологией, а посему книги его давно и надёжно спрятаны в недрах спецхранов. А ведь могли и сжечь, как в Германии!..

Первым пациентом Лиды стал товарищ милиционер. Во время очередного рейда по подворотням и чердакам у него прихватило поясницу, и он, призвав на помощь супругу, вынужден был вернуться домой в неурочный час. Вид, открывшийся ему с порога собственной спальни, заставил всё ещё капитана забыть не только о своём не на шутку разыгравшемся радикулите, но и фамилию своего непосредственного начальника. На широком супружеском ложе в самой недвусмысленной позе лежал его сын Вова (будущее питерской милиции) и ещё кто-то в красных трусах. Если бы этот «кто-то» был смазливой Вовиной одноклассницей Юлей, которая откровенно симпатизировала сыну, то дело закончилась бы строгим внушением и звонком Юлиным родителям. Но рядом с Вовой лежал… сосед по парадному Женя.

Вмиг превратившись в разъярённого быка с налитыми кровью глазами, на ходу вытаскивая из брюк ремень с тяжелой офицерской бляхой, блюститель закона и порядка, рыча и матерясь, бросился вдогонку за двумя убегающими любителями нетрадиционных сексуальных отношений. Отношения эти, чётко прописанные в статье 121 Уголовного кодекса РСФСР, гарантировали срок  до пяти лет, а в случае насилия или принуждения – до восьми. У Вовиной мамы подкосились ноги, она села на пол и начала быстро и мелко креститься.

Не догнав содомитов, отец малолетнего преступника вернулся в квартиру, достал из кухонного шкафа два гранёных стакана, налил водки – себе и валерьянки – онемевшей жене. Они автоматически чокнулись и выпили. Вечный капитан милиции попрощался в душе с майорскими погонами и отдельной квартирой. Когда к родителям вернулся дар речи, Лида, ставшая невольной свидетельницей грехопадения своего соседа, приступила к первому в своей жизни сеансу психоанализа. У захмелевшего в мгновение ока отца Вовы она попыталась выяснить всё о перенесённых в детстве травмах бедного мальчика, о его снах и страхах, о сексуальных отношениях самих родителей. Капитан ничего не понял, но, на всякий случай, взял бутылку водки и налил Лиде тоже.

Дождавшись, когда богатырский храп раздавленного свалившимся на них горем семейства зазвучит на всю квартиру, Лида и Саша тихонько провели в квартиру скулившего на улице у мусорного бака Вову. Переночевав всё в той же кладовке среди вёдер, веников и оставшейся после ремонта краски, Вова отправился в ПТУ народного хозяйства, готовившего парикмахеров. Это было единственное училище в городе, которое по случаю большого недобора предоставляло общежитие учащимся с ленинградской пропиской. Там он окончательно превратился в Ваву, а после окончания учёбы быстро стал одним из лучших стилистов города. Каждого нового клиента он встречал словами: «Иди ко мне, и я сделаю из твоей жопы лицо».   

Следующим пациентом Лиды стала Саша, поведавшая, что в ночь, когда Вова вынужден был спать в кладовке, ей приснился сон, в котором она стояла у доски, а желчный физик мучил её перед всем классом: «Александра, мне кажется, что ты катишься по наклонной плоскости из точки А в точку Б. Прошу рассчитать скорость падения и время прибытия». Лида сделала вывод, что у Саши заниженная самооценка и завышенные ожидания. Завышенными ожиданиями, видимо, была четверка в четверти по этой самой физике.

Летом следующего года их коммуналку расселили. Дом поставили на капитальный ремонт, и все получили отдельные квартиры. Лида переехала с родителями в новую трёхкомнатную квартиру на том же Васильевском с видом на Финский залив. Её папа за время работы на заводе запатентовал несколько изобретений, защитил кандидатскую диссертацию, и ему полагался отдельный кабинет. Милиционеру досталась вожделенная «двушка» в старом фонде. А Саша с мамой получили двухкомнатную с раздельными комнатами недалеко от Лиды.

Несмотря на переезд, молодежь часто встречалась, вспоминая детскую дружбу, скреплённую спрятанным неоднократно Вовиным дневником, первыми тайными сигаретами Лиды и потерянными ключами Саши.

После школы Лида ожидаемо поступила в университет на психфак. Ей повезло – на развалинах погибающей страны повеяло свободой, и репрессированный Зигмунд Фрейд, автор «буржуазных лжетеорий и замаскированного научного хлама» по жёсткой характеристике, данной ему главным учёным своего времени Иосифом Виссарионовичем, был реабилитирован, но не прощён окончательно. Лиде приходилось неоднократно вступать в спор со своими преподавателями, сторонниками добротной советской психологии.

Через три года к Лиде присоединилась Саша. Она поступила на исторический факультет, после окончания которого стала работать экскурсоводом в Петропавловской крепости. Уж очень ей  хотелось вырваться в мир, где не было надоев, планов и процентов. Её зарплаты в бешеные девяностые хватило бы только на мыло и зубную пасту, без мамы было не прожить.

Холодным январским вечером девяносто пятого, когда Саша ещё училась в университете, мама подобрала на улице, около их дома, замерзающего бомжа в состоянии полной алкогольной невменяемости. Когда поутру его отогрели и отмыли, он оказался вполне приличным финским профессором-русистом, потерянным по дороге в гостиницу его коллегами-собутыльниками, приехавшими в Санкт-Петербург на научную конференцию «Русско-финские литературные связи второй половины XIX века».

За конференцией следовал обязательный банкет, на котором прошли достойную проверку русско-финские связи конца ХХ века, и после которого почти безвозвратно был утрачен господин Туссенен. А в бомжа его превратили мелкие воришки, утащившие его бумажник и шикарную парку на меху, оставив взамен проспиртованный ватник. Сашина мама, знавшая наизусть статистику смертей от алкогольного опьянения в зимнее время года и безуспешно прождавшая два часа на морозе милицию, привела его к себе домой.

Потрясённый благородством души простой русской женщины и глубиной её познаний во всех областях жизни, оживший чухонец сделал ей предложение руки и сердца прямо на кухне, не выпуская из рук наполненную до краёв душистым огуречным рассолом чашку из кобальтового сервиза «Сетка» Ломоносовского фарфорового завода.

Дождавшись окончания Сашей университета, мама переехала в Хельсинки, и начала регулярно посылать дочери значительную денежную помощь в твёрдой валюте, ни на миг не отпуская своей руки с Сашиного пульса даже из своего заграничного далёка. Господин Туссенен оказался человеком не жадным и благородным, а это компенсировало его далеко не голливудскую внешность.

Но даже своей подконтрольной свободой Саша распорядилась весьма неразумно – она влюбилась в женатого аспиранта с маленьким сыном. За время их долгоиграющего романа он успел защитить диссертацию и родить второго сына, а Саша на себе испытала все прелести отношений с мужчиной несвободным – жизнь без совместных праздников и выходных, жизнь с законспирированными звонками и редкими совместными поездками, когда Костя организовывал себе командировки. Тема его диссертации «Оптимизация качества производства карповых рыб» позволяла регулярно выезжать в рыбные хозяйства всей страны, а Сашу представлять своим референтом. В Костином телефоне Саша значилась как «Александр Карпы». Однажды Саше даже удалось съездить с ним в Хельсинки к маме. Поездке предшествовала основательная подготовка: был придуман международный семинар, красиво оформленную программу которого вместе с индивидуальным приглашением участнику Саша состряпала сама и распечатала на работе на цветном принтере. Для пущего правдоподобия она даже попросила господина Туссенена отправить конверт с бумагами из Финляндии. В силу особенностей национального характера аккуратный профессор выполнил всё в срок и без лишних вопросов. Радости Костиной жены не было предела, она тщательно составила подробный список необходимого,  и все три дня в столице бывшего российского генерал-губернаторства Саша провела, бегая по магазинам и отмечая крестиком каждую сделанную покупку. Этот список Костя торжественно вручил жене в качестве доказательства его хозяйственности и преданности семейному очагу.

Сашина мама приняла Костю в качестве официального жениха, разрешила им спать в одной постели и начала с пугающей регулярностью интересоваться у дочери датой свадьбы. Саша неловко врала: о внезапно заболевших бабушках, о работе над докторской, о сроках нереста карповых… и чувствовала себя ужасно. Врать она не умела и не любила, но о том, чтобы рассказать маме правду не могло быть и речи. Иногда ей казалось, что Костя не любит ни её, ни жену, что он просто вообще не в состоянии любить. А мужчина, не способный на любовь к женщине, может полюбить всё, что угодно: партию, правительство и даже… карпов.

На  тропу  войны с  Сашиной нерешительностью и  Костиным адюльтером решила  выйти Лида. Личная жизнь самой Лиды была давно обустроена, и обустроена весьма удачно. Путь во взрослую женскую жизнь начался у неё на первом курсе университета. Всё из тех же найденных в кладовке журналов Лида знала, что в своё время Зигмунда Фрейда исключили из Венского медицинского общества за утверждение о том, что в основе психических расстройств человека лежат проблемы, связанные с сексуальностью. Лида не сомневалась в своём душевном здоровье, но разобраться с «сексуальностью» решила на собственном опыте. В конце концов, выпил же Макс фон Петтенхофер культуру холерных эмбрионов ради опыта! Лида купила в булочной торт «Сказка» и пригласила к себе домой однокурсника посимпатичнее. Щуплый юноша из интеллигентной семьи решил предварить само действо разговорами на светские темы. Но едва он перешёл к обсуждению недостатков и достоинств учебников по психологии Гальперина и Рубинштейна, как Лида сообщила ему, что у них на всё про всё лишь два часа времени, потому что пятница, и мама может вернуться домой раньше.

Всё произошедшее потом Лиде не понравилось от слова «совсем». Возня и пыхтение на разложенном диване не произвели на неё никакого впечатления, и когда на следующий день горе-любовник, рассчитывая на продолжение тесного общения, предложил ей после занятий поехать к нему на дачу в Сестрорецк, Лида отрезала, что она пришла сюда учиться, а не глупостями заниматься.

После окончания учёбы Лида устроилась штатным психологом в большую фирму, связанную с двумя главными союзниками России – нефтью и газом. Это были удивительные годы рождения «новых русских», которые могли себе позволить личные самолёты, завтраки в Париже, чернокожих привратников и штатных психологов. Лида не очень хорошо представляла себе, чем должен заниматься штатный психолог в рабочее время, когда все сотрудники фирмы заняты своими делами. Она посмотрела все доступные американские сериалы, где её заокеанские коллеги в основном преодолевали недопонимание в семье и утешали работодателей.

Лида решила не пренебрегать опытом самой развитой страны мира, а так как своей семьи у неё ещё не было, она решила начать с владельца компании.

Её личный «новый русский» при ближайшем рассмотрении оказался старым евреем, что не помешало ему, вдовцу с многолетним стажем, жениться на своей молодой сотруднице. Саша так и не смогла понять, что сыграло главную роль в устройстве личной жизни подруги – вовремя усвоенные постулаты Зигмунда Фрейда или четвёртый размер Лидиного бюста. Многовековая мудрость еврейского народа, впитанная Лидиным мужем с молоком матери, вот уже много лет держала компанию на хорошем плаву. Он руководил фирмой, а Лида руководила им. Сын, со всеми задатками вундеркинда, с семи лет обучался в элитном учебном заведении Лондона, куда Лида летала четыре раза в год, чтобы  выполнять свой материнский долг и обновлять гардероб.

– Вот, смотри, – Лида выложила на столик в кафе фотографию среднестатистического мужчины со значительным лицом.

– Кто это? – спросила Саша, а Вава пододвинул фотографию к себе поближе.

–    Это твой друг по переписке, из Германии, – объяснила Лида.

–    Мой? – опешила Саша.

–   Твой, твой! – продолжила Лида. – Я зарегистрировалась на сайте «Выйти замуж в Германию» под твоим именем. Холост, финансово независим, детей нет, любит домашних животных, живёт с какой-то Офелией. Наверняка кошка или рыбка! Ты же у нас любишь рыбок? Мечтает найти жену в России!

–   Но я не хочу замуж, да ещё, в Германию, – возмутилась Саша, – тем более у меня есть…

– … Что у тебя есть? – не дала закончить Лида. – Многолетний геморрой в виде жлоба, пардон, кандидата наук Кости и его семьи? А замуж ты хочешь! Это заложено в твоём подсознании.

–  У меня перерыв заканчивается, поговорим в другой раз, – предприняла Саша попытку бегства.

– Сидеть! – голосом ефрейтора на утренней зарядке гаркнула Лида и хлопнула рукой по столу.   Чашечка, с давно остывшим кофе, подпрыгнула и вернулась на место наполовину пустой.

– А он ничего-о-о-о, – сложив губы бантиком, протянул Вава.

– Дай сюда! – Лида выдернула из рук Вавы фотографию. – Это для Саши. Ей уже почти сорок.

– Мне тридцать три будет… – попыталась возразить Саша.

– Вот я и говорю, почти сорок! – Лиду было нелегко вышибить из седла.

– А «бундесу» сколько? – поинтересовался Вава.

– Ему тоже почти сорок! – ответила Лида, слегка замешкавшись.

– А точнее? – настаивал Вава.

– Сорок восемь, – сдалась Лида. – Но это не имеет никого значения. Ты должна вырваться из своего порочного круга, а для начала сменить обстановку, съездить в Германию, в прекрасный город Дюссельдорф. В конце концов, насиловать тебя никто не будет, а твоему многоженцу даже полезно. Пусть поживет без твоего носового платка! И потом, я уже купила тебе билет!

Лида положила рядом с фотографией фирменный белый конверт с эмблемой Аэрофлота.

– А что я скажу маме? – начала сдаваться Саша.

– Сашенька, – вкрадчиво произнесла Лида, – пора уже перерезать пуповину, ты, дорогая, уже большая девочка…

– Золушку не с кем оставить, – продолжала упорствовать Саша.

Золушкой звали пецилию, золотистую аквариумную рыбку, которую Костя подарил Саше на день рожденья, видимо, за отсутствием в зоомагазине карпов.

– Золушку отдашь Косте, пусть зажарит и съест на ужин! – кровожадно усмехнулась Лида.

– Но я же не говорю по-немецки, у нас в школе был английский, – взмолилась Саша, пуская в ход последний аргумент.

– Не волнуйся, он говорит по-русски. Это наш немец, хороший, – ласково прощебетала Лида.

– Хороших немцев не бывает! – мрачно сообщил Вава, расстроившийся, что не ему достался импортный жених. – Мне дед так говорил.

«Своего» немца Саша узнала сразу! Мужчина выше среднего роста со знакомым по фотографии лицом и розочкой в целлофане, стоял прямо в центре зала прилёта. Весь вид его говорил о важности выполняемой миссии. Он торжественно вручил Саше розочку, подхватил её чемодан и предложил проследовать к машине. Саша не особо разбиралась в марках автомобилей – этот был не очень большой, чистый и вкусно пахнущий.

Сашин проводник в светлое будущее попросил называть его Адиком, игнорируя полное имя Адольф, чтобы не вызывать у свой русской знакомой нездоровых ассоциаций. Домой к нему они приехали поздно вечером. В небольшом домике на окраине Дюссельдорфа было тихо и темно. На первом этаже в полумраке Саша разглядела стоящий в углу большой аквариум, над которым светилась неяркая лампочка. Наверное, там и жила упомянутая Лидой Офелия. Ну, хоть что-то общее было у Саши с этим чужеземцем! На втором этаже, куда по скрипучей деревянной лестнице поднялись Саша и Адик, была её спальня (с ванной и туалетом) и кухня. Сам хозяин занимал третий этаж, но туда они не поднимались.

Адик предложил Саше поужинать. А ей ничего не хотелось, в машине она съела яблоко и теперь хотела только спать, сказались дорога, усталость и разница во времени. Адик был галантен, предупредителен и называл её Schatz. Это было первое выученное Сашей новое слово по-немецки после «хенде хох» и «Гитлер капут». Поворочавшись на широкой кровати, она ещё раз мысленно отругала себя за то, что позволила Лиде втравить её в эту авантюру, и уснула.

Адик ушёл на работу, когда Саша ещё спала. Проснувшись, она долго стояла под горячим душем, потом сделала себе бутерброд с сыром из холодильника, который был не то, что пуст, но, прямо скажем, не очень полон, и пошла… проведывать Офелию.

Подойдя ближе к большому стеклянному ящику, который она впотьмах приняла за аквариум, Саша почувствовала, как вчерашнее яблоко вместе с сегодняшним сыром поднимается к горлу и норовит выскочить наружу. На подстилке в розовую клеточку, в окружении травы, детских игрушек и засохших розочек дремал, переливаясь всеми цветами радуги, огромный радужный удав. Офелия!? Саша впервые в жизни выругалась матом.

– Лида, проснись немедленно! – прокричала она в трубку, услышав сонный голос подруги.

– Что стряслось? Адик оказался сексуальным маньяком и уже покушался на твою девичью честь?

– Он живёт с удавом! Эта Офелия, о которой ты говорила, не кошка, не рыбка, и даже не морская свинка. Это удав! Он спит в террариуме!

– Офелия – она, а удав – он, – начала просыпаться Лида.

– Лида, мне не до твоих грамматических изысков! – разозлилась Саша. – Я в доме с удавом! Я боюсь!

– Адика или удава? – уточнила Лида, все ещё зевая.

– Обоих! – Саша захлюпала носом. – Что мне делать?

– Сначала успокойся! Удавы не летают, из террариума ему не выбраться! – в голосе Лиды зазвучали профессиональные нотки. – И потом, что собственно случилось? У кого-то дома птички, у кого-то собачки, а у Адика – удав. Экзотических животных любят натуры творческие с хорошим художественным вкусом: художники, скульпторы, писатели. На худой конец, ветеринары!

– Лида, Адик окна алюминиевые делает! – безнадёжно вздохнула Саша и повесила трубку.

Вернувшийся с работы Адик застал Сашу, сидящей в своей комнате рядом с не распакованным чемоданом. Она тихо плакала и просила отвезти её в аэропорт. Любитель пресмыкающихся оказался довольно красноречивым, два часа он убеждал Сашу, что его совсем юная Офелия – натура тонкая и чувствительная, милая и незлая, не опасная и не прожорливая. Она ест всего раз в неделю, и сейчас она, совершенно сытая и довольная, переваривает свой недельный паёк. Если Саша очень боится, он сделает в террариуме температуру пониже, и Офелия будет спать всё время.

А вообще, чего дома сидеть, он приглашает Сашу погулять по городу и поужинать в итальянском ресторане. Город не произвёл на Сашу особого впечатления, а в ресторане итальянской кухни «El Рomodoro», скользкие и длинные фетучини напомнили ей оставленную в одиночестве Офелию. По дороге Саша с удивлением обнаружила, что уже с меньшим ужасом думает о своей неожиданной сожительнице.

Под утро её разбудил Адик с весьма своевременным вопросом, умеет ли Саша вязать. Случилась беда – установленную в террариуме температуру в двадцать градусов типичный представитель фауны Панамы и Коста-Рики воспринял, как сибирские морозы, и заболел. Вернее, заболела. Поэтому нужно было срочно связать тёплый длинный чулок, и засунуть в него Офелию для сугрева. На работу Адик не пошёл, скорее всего, взял больничный по уходу. Он съездил в город,  привёз гору разноцветных ниток и спицы. Целый день Саша вязала «свитер» для полутораметровой модницы, с благодарностью вспоминая школьные уроки домоводства и покойную бабушку.

Вечером она вышла прогуляться, а когда вернулась, то увидела в гостиной картину из своих самых страшных снов! Всем известно, что больные должны хорошо питаться, поэтому Адик притащил откуда-то маленьких розовых мышат и теперь с нескрываемым удовольствием, почти вожделением, смотрел, как рептилия заглатывала маленьких пищащих зверушек почти целиком.

Саша бросилась в свою спальню и закрылась на ключ, решив, что на следующий день она улетит домой первым же рейсом, даже, если ей придётся идти в аэропорт пешком.

Уже начало светать, когда позвонила Лида.

– У тебя есть деньги на обратный билет? – спросила она серьёзным голосом. – Я была неправа. Пресмыкающихся чаще всего заводят люди, кому для счастья необходимо видеть страх и ужас других. Обычно это люди с глубокими психическими расстройствами, полученными в результате детских травм.

Саша поднялась на третий этаж и постучала в комнату Адика, всё-таки она была очень воспитанным человеком и не привыкла уезжать из гостей, не попрощавшись. Она приоткрыла дверь – Адик крепко спал на неширокой кровати, а рядом с ним на подушке лежала… Офелия. Услышав шум, Офелия приподняла голову и, глядя Саше прямо в глаза, громко зашипела, высунув острый язык.

В накопителе было людно, на Петербург самолётов не было, поэтому Саша взяла билет на Москву. Сидящие рядом женщины восторженно обсуждали удачную поездку в Дюссельдорф и цены на распродаже в магазине «Peak und Cloppenburg». Двое мальчишек лет семи бегали между ожидающими пассажирами и стреляли друг в друга из игрушечных пистолетов. Большинство улетающих уткнулись в свои телефоны, оказавшись в очередной раз в плену всемирной паутины. Прямо напротив Саши молодой человек, положив на колени сумку с компьютером, читал толстую книгу в синем переплёте.

Сашино место оказалось у окна, а рядом с ней сел тот молодой человек с книгой.

– Давайте знакомиться, нам вместе почти три часа лететь! – произнёс он приятным баритоном, когда их глаза встретились. – Александр.

– Скажите, Александр, – негромко и чуть вкрадчиво произнесла Саша, – Вас, случайно, не будет встречать в аэропорту жена с двумя детьми?

– Нет, – засмеялся сосед, – я вообще-то в Питер лечу, просто прямых рейсов не было. И нет у меня ни жены, ни детей, не обзавёлся пока.

– И удава у Вас дома нет какого-нибудь… в весёленькую расцветку? – улыбалась Саша. – Или питона? Или анаконды?

– Нет… – удивлённо посмотрел на неё Александр. – Только рыбки в аквариуме.

– Рыбки? – оживилась Саша. – Какие?

– Гуппи, – ответил молодой человек и почему-то покраснел.

– Саша, – она протянула ему ладошку, облегчённо вздохнув. – Меня зовут Саша. И мне тоже в Питер.

– Здорово! – обрадовался Александр и захлопнул книгу, которую уже достал из сумки с компьютером. – Значит, мы тёзки и земляки!

– Земляки! – охотно согласилась Саша. – А что это Вы там, в зале, так увлечённо читали?

– Книга интересная попалась, не мог оторваться. Я вообще-то по специальности программист, а тут вот это!

Он показал Саше обложку:

– Зигмунд Фрейд, – прочитала она золотистые буквы на синем фоне. – «Введение в психоанализ».

Лариса Минькова

Leave a comment